К сожалению, работа наших медиков остается за кадром в то время, ка кони ежедневно спасают жизни, идут на схватку с древним, коварным врагом, умирают, выполнив свой долг до конца.

И все же в мире без информационных границ найти доказательства профессионального подвига, узнать, как на самом деле обстоят дела в «красной зоне», кто они – пациенты инфекционных отделений не сложно.

Героем одного из таких сюжетов стал врач-реаниматолог Сантаришской больницы Вильнюса Юрий  Шабляускас. О нем недавно рассказали наши коллеги с портала LRT.lt.

Юрий, каким был для вас прошлый год?

-Он выдался чрезвычайно насыщенным, богатым на события и впечатления. Впрочем, наверное, как и у большинства представителей человеческого рода на нашей планете. В целом я бы его наверное все-таки обозначил как запоминающийся и очень поучительный.

А как вы реагировали на первую информацию о появлении вируса, которая появилась еще только в начале года? На эту ужасную картинку из стран Европы? Какой была ваша первая реакция?

— Сначала я увидел информацию про появление вируса в Ухане. Я смотрел интервью и репортажи журналистов. И, честно говоря, я никак не реагировал. Даже, наверное, с интересом наблюдал. Я никогда не сталкивался с этим. И я смотрел на это как на какой-то фильм, наверное, даже не подозревая о том, во что это все может вылиться.

И когда уже в Литве появился первый больной, тогда уже у нас наши местные врачи начали об этом говорить. То есть начали готовиться уже, что скорее всего и у нас будут пациенты. Мы общались с коллегами, но тогда строили планы на какие-то отпуска, и как раз-таки собирались на горнолыжные курорты, в ту же самую Италию.

Как во время первой волны вирус повлиял на вашу работу и работу вашего отделения – что-то изменилось?

— В нашей больнице основным отделением, принимающим больных, стала Первая реанимация. Они в основном специализируются на брюшной хирургии. У них лечились больные в критическом состоянии после брюшных операций, после хирургических операций. А когда им пришлось перепрофилироваться и принимать ковидных больных, то их больных стали принимать мы.

Наша реанимация – это кардиохирургическая реанимация и мы лечим кардиохирургических больных и больных после операций и в тяжёлых состояниях, критических, а после того, как мы начали принимать их больных, работы практически увеличилось вдвое.

А сейчас, зимой, когда количество заболевших зараженных возросло в разы, вам уже пришлось работать и с ковидными больными?

Врач-реаниматолог о коронавирусных больных, своей работе и вакцине
Юрий  Шабляускас

— Да, сначала с ковидными больными работала Первая реанимация, в первую волну больных было, скажем, сравнительно немного.

Потом уже, когда начиналась вторая волна, число больных стало увеличиваться, соответственно и критических состояний стало больше. Когда Первая реанимация была переполнена, была открыта еще одна дополнительная реанимация, но мест уже и там не хватало.

И тогда был выпущен указ администрации перепрофилировать нашу реанимацию. И мы начали принимать ковидных больных, в эту вторую волну их было очень много и мы начали интенсивно работать.

Насколько мне известно, у вас завтра 24-часовое дежурство. Как вы выдерживаете такой ритм работы?

— Вы знаете, я стараюсь, наверное, просто не думать о том, как мне выдержать, как тяжело работать. Я стараюсь больше сконцентрироваться на том, чтобы работать, и мы привыкли, наверное.

А как выглядят ваше типичное дежурство?

— Вообще типичное мое дежурство начинается в 5.50 час. утра, когда начинается болезненный процесс вытаскивания себя из кровати. Потому что в 7 часов я уже должен быть на рабочем месте, чтобы перенять дежурство у коллег. Их надо побыстрее отпустить домой, чтобы они отдохнули, набирались сил.

Тогда мы смотрим, что с нашими больными, прошлая бригада передает нам, какие проблемы были решены и какие проблемы остались, какие больные поступили, какие больные выписались. Это занимает около часа – полтора, тогда мы одеваемся в спецодежду и идем визитировать наших больных очно. Начинаем лечение. Грубо говоря, все это занимает около нескольких часов.

Потом обязательно успеть на 5-минутку, которая проходит по восточному региону Литвы со всеми больницами, в которых лечатся ковидные больные. Смотрим, какие больные выздоравливают, какие больные тяжелеют. Составляем список кроватей, которые могут быть задействованы на следующие сутки.

Тогда мы опять одеваемся в костюмы и уже занимаемся непосредственно лечением больных. Они крайне тяжелые, иногда бывает что по семь-восемь часов мы находимся там, грубо говоря, в «реакторе». Очень много работы, с логистикой, например, потому что логистика очень, скажем, не типичная для той работы, которая у нас была до этого. А тут надо отвезти – привезти больных, транспортировать их из корпуса инфекционных заболеваний. И транспортировать их не так просто.

В шесть часов вечера уже заканчиваются все моральные силы и вспоминаешь, что надо бы и поесть и на несколько десятков минут можно выбежать попробовать что-то перекусить. И обычно начинаются телефонные звонки, потому что больные больными, но у них есть родственники, которые звонят и интересуются их состоянием. Бывает, что из-за огромного количества работы выходишь из «реактора» и видишь 50-60 пропущенных звонков от родственников, а всем нужно уделить внимание.

И потом, как правило, уже начинается, скажем, вторая вторая волна каких-то осложнений у больных, которые находятся в реанимации. И тогда надо решать разные вопросы, в том числе куда их положить. В последнее время реанимационных коек не хватает.

VWVW

Вот так примерно и проходит 24-часовое дежурство.

Но потом у вас будет достойный отдых? Сколько дней вы потом отдыхаете?

— Вы знаете, бывает по-разному, бывает после суток отсыпной и на следующий после отсыпного снова дежурство. Бывает, отсыпной и один выходной или два выходных, по-разному. Все равно какой-то отдых есть, но, скажем, после 24-часового дежурства возвращаешься домой, надо уделить время ребенку, семье, а сил уже нет никаких. Просто хочется лечь и спать 24 часа.

Пока нет точных научных данных о том, как COVID-19 влияет на людей с заболеваниями сердца. А что вы можете об этом сказать исходя из своих наблюдений?

— Сейчас на данный момент уже прошел год после начала пандемии. И коллеги постоянно публикуют данные, то есть багаж данных пополняется и соответственно пополняется и доказательная база, как развивается болезнь и так далее.

Если смотреть литературу, какие факторы риска существую для развития именно тяжелого заболевания COVID-19? Это, конечно, возрастные пациенты с какими-то сопутствующими сердечно-сосудистыми заболеваниями, такими как ишемическая болезнь сердца, гипертония и сахарный диабет, и, конечно же, ожирение.

Условно говоря, наши типичные пациенты — это тучные 50-60-летние люди с диабетом и гипертонией. Но, честно говоря, это на самом деле, молодые люди, в основном 50- 60-летние — это действительно молодые люди, абсолютно работоспособные, жизнерадостные, но имеющие какие-то хронические проблемы со здоровьем, которые в нормальной, скажем, доковдной эре, не испытывали бы какого-то особого дискомфорта.

То есть они контролировались очень нормально лекарствами. А сейчас это люди, которые находятся в огромной зоне риска. То есть не просто так врачи говорят, что надо беречь маму, папу, своих бабушек и дедушек, потому что на самом деле они очень тяжело болеют.

Когда человек попадает в реанимацию, сколько шансов у него выжить? И как часто вам приходится наблюдать смерть пациентов?

— Я бы не хотел говорить про то, как умирают, потому что мы берем в реанимацию больных, чтобы им помочь. Я бы, наверное, акцентировал выживаемость, а выживаемость на сегодняшний день в Сантаришках, во всех наших трех реанимациях, составляет около 65 проценов. И по тем данным, которые публикуют наши коллеги из других стран, практически со всего мира очень похожи: около 65 процентов. Но чем ты старше, тем меньше шансов на выживание.

И еще я хотел бы добавить, что очень часто встречаю мнение людей, что если человека переводят на ИВЛ, то это практически смертный приговор. Я с этим не согласен.

Обычно сейчас бытует такое мнение, что врачи переводят на ИВЛ для того, чтобы, грубо говоря, не вкладывать каких-то сил и ресурсов в больных, но это абсолютно не так. То есть если человек переводится на ИВЛ, это показывает крайне тяжелое состояние больного, когда мы уже не можем насытить его организм кислородом до нормальных параметров, и тогда ему нужна искусственная вентиляция легких исключительно для того, чтобы помочь и вытащить его с того света.

Потому что, как я уже говорил, все они в основном молодые и работоспособные. И мы за них боремся до последнего. Но, конечно, здесь уже шансы выжить меньше.

Тем более, если это люди преклонного возраста и когда их состояние доходит до того, что им нужно начинать ИВЛ, то, конечно, шансы 50 на 50.

Нередко приходится наблюдать, что люди не верят в существование вируса, создаются даже теории заговора, жители некоторых стран протестуют против ужесточения карантинных мер. Что вы можете сказать людям, которые не верят, что вирус существует?

— Я бы сказал таким людям, что вирусу абсолютно неинтересно, кто в него верит и не верит, ему неважно, что про него думают, и какие теории заговора про него придумывают.

Для него единственно важно найти хозяина, его заразить, наделать миллиарды своих копий и рассеяться в поисках других своих жертв.

И для нас, людей, такое поведение приносит очень плачевные последствия. И, по-моему, такие люди вносят свою лепту в то, во что они верят.

Но ведь вирус, на самом деле, очень древний житель нашей планеты. Это не он пришел к нам, все-таки, наверное, мы пришли к нему в гости, а они всегда были и всегда будут.

И последний мой вопрос – сделали ли вы прививку от COVID-19?

Врач-реаниматолог о коронавирусных больных, своей работе и вакцине

— Конечно. Я сделал прививку, первую, их будет две. Нас привили практически на следующий день после того, как привезли первую партию.

И в общем я с удовольствием привился. Почему? Потому что, вы знаете, если откровенно говорить, просто какого-то эликсира не существует.

Просто нет лекарств, которые бы могли бы достоверно хорошо лечить от этой болезни. Скажем, от гриппа у нас есть лекарство, от герпеса у нас есть лекарство, а от SARS-CoV-2 никаких лекарств практически нет. Есть лекарства, которые приняты для лечения, но процент их действенности оставляет желать лучшего. То есть, грубо говоря, никакого чудодейственного эликсира здесь нет, и вакцинация — это единственная мера, которая существует на сегодняшний день, чтобы остановить распространение вируса.

Конечно, это не для того, чтобы лечить. Но, как говорил Гиппократ, лучше предотвратить, чем потом лечить.

У вакцины, конечно, есть побочные эффекты, они могут быть тяжелые, но они, эти тяжелые побочные эффекты, могут быть у любого лекарства, и они крайне-крайне редки и по большей части все-таки на них спекулируют. Так что я сделал прививку и всем советую.

 

Оставить комментарий

Вверх